Неточные совпадения
Я теперь живой, заезжий свидетель того химически-исторического процесса, в котором пустыни превращаются в жилые
места, дикари возводятся в чин человека, религия и цивилизация борются с дикостью и вызывают к жизни спящие силы.
Сама же политика всегда конкретна и относительна, всегда сложна, всегда имеет дело с
историческими задачами данного времени и
места, которые не отвлечены, не абсолютны, не монистичны.
Отвлеченность в политике есть легкое и безответственное провозглашение общих
мест, безотносительно к возникающим жизненным задачам и к
историческому моменту.
Такая отвлеченность отрицает, что политика есть творчество и искусство, что настоящая, большая
историческая политика требует особых даров, а не механического применения общих
мест, большей частью невпопад.
Для него Елисеев слил нижний этаж с бельэтажем, совершенно уничтожив зал и гостиные бывшего салона Волконской, и сломал
историческую беломраморную лестницу, чтобы очистить
место елисеевским винам.
Симоновский архимандрит Мелхиседек сам предложил
место в своем монастыре. Мелхиседек был некогда простой плотник и отчаянный раскольник, потом обратился к православию, пошел в монахи, сделался игумном и, наконец, архимандритом. При этом он остался плотником, то есть не потерял ни сердца, ни широких плеч, ни красного, здорового лица. Он знал Вадима и уважал его за его
исторические изыскания о Москве.
Посреди двора на длинной веревке описывал правильные круги великолепный текинский иноходец светло-желтой масти. Илья занимал центр двора. Его монументальные руки, какие можно встретить только на памятниках разных
исторических героев, были теперь открыты выше локтей, чтобы удобнее держать в руках корду; лошадь иногда забирала веревку и старалась сдвинуть Илью с
места, но он только приседал, и тогда сорвать его с
места было так же трудно, как тумбу.
Καιρος, [Букв.: надлежащее время,
место, обстоятельства (греч.).] о котором любит говорить Тиллих, есть как бы вторжение вечности во время, прерывность в космическом и
историческом времени, пополнение и исполнение времени.
Другие ищут начало этого названия в более отдаленных преданиях; так, протоиерей Малиновский в своем «
Историческом описании села Грузина», изданном в 1816 году, говорит: «Сие
место, возникнувшее из-под праха и пепла, славится в древности посещением первого в России проповедника Евангелия, святого апостола Андрея Первозванного», и объясняет, что название Грузино есть измененное Друзино, а последнее произошло от того, что на этом
месте святого апостол Андрей Первозванный водрузил свой жезл или посох.
Не
место здесь пускаться нам в
исторические изыскания; довольно заметить, что наша история до новейших времен не способствовала у нас развитию чувства законности (с чем и г. Пирогов согласен; зри Положение о наказаниях в Киевском округе), не создавала прочных гарантий для личности и давала обширное поле произволу.
Если бы моей задачей было доказать, как невозможно учение коммунизма, основываемое Толстым на божественных парадоксах (sic), которые могут быть истолковываемы только на основании
исторических принципов в согласии со всеми методами учения Христа, — это потребовало бы более
места, чем я имею в своем распоряжении».
Из сравнения обоих
мест очевидно, что сам автор смотрит на свое произведение как на труд преимущественно биографический, оставляя в стороне все высшие философско-исторические соображения.
Кажется, было кем-то говорено: лишь бы обман был похож на истину и нравился, так и повесть хороша; а розыски
исторической полиции здесь не у
места.
Но человек призван не в одну логику — а еще в мир социально-исторический, нравственно свободный и положительно-деятельный; у него не одна способность отрешающегося пониманья, но и воля, которую можно назвать разумом положительным, разумом творящим; человек не может отказаться от участия в человеческом деянии, совершающемся около него; он должен действовать в своем
месте, в своем времени — в этом его всемирное призвание, это его conditio sine qua non.
— Гм! наша Маньхен попадает на
историческую картину, которою будут восхищаться десятки тысяч людей… Бог знает, может быть даже и целые поколения! — воскликнул весело Фридрих Фридрихович, оглядываясь на Маню, которая только повернулась на ногах и опять стояла на том
месте, не сводя глаз с Истомина.
Некоторое время юноша колеблется между гражданской палатой и земским судом. В гражданской палате существуют крепостные дела («прекраснейшие, мой друг, эти
места!» — говорят растроганные родители), но там «зодчество» ограничивается только устройством и приумножением собственного благосостояния. В Земском суде менее шансов для зодчества имущественного, зато большой простор для зодчества
исторического.
Историческое зодчество прельщает юношу своим размахом, своею красивостью.
Вести, получаемые от Андрея Денисова о внутренних делах России и даже тамошнего двора, могли быть верны, во-первых, потому, что хитрые миссионеры-старообрядцы, шатаясь беспрестанно из края в край, из одного скита в другой, не упускали на
местах разведывать обо всем, что им нужно было знать, и, во-вторых, потому, что ересиарх их, давно известный честолюбивой царевне Софии Алексеевне, вел с нею тайную переписку [Смотри «Полное
историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках», изданное протоиереем Андреем Иоанновым, 1799, стр. 115.].
На случай вопроса, почему избрал я сценой для русского
исторического романа Лифляндию, которой одно имя звучит уже иноземным, скажу, что ни одна страна в России не представляет народному романисту приятнейшего и выгоднейшего
места действия.
Москва — город своеобразный, — это известно всем. Нужно сказать, однако, что это свойство Белокаменной с годами выдыхается: культура проходит и по ней своими нивелирующими влияниями. Конечно,
исторические памятники, царь-колокол, царь-пушка, Василий Блаженный остаются на
местах, но многие специфические, чисто этнографические особенности Москвы исчезают постепенно и незаметно. Вот, например, в то время, о котором идет речь, еще водились на Москве так называемые «мушкетеры».
Мы можем описывать это
место кровавых
исторических драм только по оставшимся описаниям современников, так как в наши дни от Александровской слободы не осталось и следа. По народному преданию, в одну суровую зиму над ней взошла черная туча, спустилась над самым дворцом и разразилась громовым ударом, от которого загорелись терема, а за ними и вся слобода сделалась жертвою всепожирающего пламени.
Я. — Ого! Однако! Нечего сказать, пожил! На твоем
месте, старче, я чёрт знает сколько статей накатал бы в «Русскую старину» и в «
Исторический вестник»! Проживи я 376 лет, то воображаю, сколько бы написал я за это время рассказов, сцен, мелочишек! Сколько бы я перебрал гонорара! Что же ты, грач, сделал за всё это время?
Историческое море, не направлялось как прежде, порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине.
Исторические лица не носились как прежде, волнами от одного бèpeгa к другому; теперь они, казалось, кружились на одном
месте.
Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие движение масс приказаниями войн, походов, сражений, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами…
Ответы, даваемые этою теорией на
исторические вопросы, подобны ответам человека, который, глядя на двигающееся стадо и не принимая во внимание ни различной доброты пастбища в разных
местах поля, ни погони пастуха, судил бы о причинах того или другого направления стада по тому, какое животное идет впереди стада.
Теперь деятели 1812-го года давно сошли с своих
мест, их личные интересы исчезли бесследно, и одни
исторические результаты того времени перед нами.